Слова песни рисует осень красками знакомую картину

Мурат Насыров - Алина, аккорды для гитары

Приложение содержит репродукции картин и иллюстрации к повестям Шевченко, был сослан в солдаты в далекий пограничный корпус с запрещением писать и рисовать. Долго они вдвоем себе сидели, пили, разные песни пели. .. ( слова) (По А.Ильченко «Петербургская осень»). историю без слов как ты однажды в октябре поверила в любовь рисует осень красками знакомую картину и кто-то шепчет ласково не плачь моя алина. Am /G F G C F E7 Am Осень вдруг замкнула горькими дымами круг наших разлук. Обилье подкошенных прядей печали Не портят картины, Навеянной в день .. лекарства няни дежурной указки и тридевятое царство пятна и трещины в краске. И жаль и больно мне спугнуть с бровей знакомую излуку.

Зачем и правда, все-таки, -- неправда, Зачем она испытывает нас И низкий гений твой переломает ноги, Чтоб осознать в шестидесятый раз Итоги странствований, странные итоги. Сонет к зеркалу Не осуждая позднего раскаянья, не искажая истины условной, ты отражаешь Авеля и Каина, как будто отражаешь маски клоуна. Как будто все мы -- только гости поздние, как будто наспех поправляем галстуки, как будто одинаково -- погостами -- покончим мы, разнообразно алчущие.

Но, сознавая собственную зыбкость, Ты будешь вновь разглядывать улыбки и различать за мишурою ценность, как за щитом самообмана -- нежность О, ощути за суетностью цельность и на обычном циферблате -- вечность! Ночью намного проще перейти через площадь.

Слепые живут наощупь, трогая мир руками, не зная света и тени и ощущая камни: За ними живут мужчины. Поэтому несокрушимые лучше обойти стены. А музыка -- в них упрется. И музыка умрет в них, захватанная руками. Так, значит, слепым -- проще Слепой идет через площадь. Стук Свивает осень в листьях эти гнезда. Здесь в листьях осень, стук тепла, плеск веток, дрожь сквозь день, сквозь воздух, завернутые листьями тела птиц горячи.

Рассвет не портит чужую смерть, ее слова, тот длинный лик, песок великих рек, ты говоришь, да осень. Ночь приходит, повертывая их наискосок к деревьям осени, их гнездам, мокрым лонам, траве. Здесь дождь, здесь ночь. Рассвет приходит с грунтовых аэродромов минувших лет в Якутии.

Текст песни Мурат Насыров - Алина

Тех лет повернут лик, да дважды дрожь до смерти твоих друзей, твоих друзей, из гнезд негромко выпавших, их дрожь. Вот на рассвете здесь также дождь, ты тронешь ствол, здесь гнет. Ох, гнезда, гнезда, гнезда. Стук умерших о теплую траву, тебя здесь больше. В свернувшемся листе сухом, на мху истлевшем теперь в тайге один вот след. О, гнезда, гнезда черные умерших! Гнезда без птиц, гнезда в последний раз так страшен цвет, вас с каждым днем все меньше.

Вот впереди, смотри, все меньше. Осенний свет свивает эти гнезда. В последний раз шагнешь на задрожавший мост. Смотри, кругом стволы, ступай, пока не поздно услышишь крик из гнезд, услышишь крик из гнезд. Ну, Бог с тобой, нескромное мученье. Так вот они как выглядят, увы, любимые столетия мишени. Ну что ж, стреляй по перемене мест, и салютуй реальностям небурным, хотя бы это просто переезд от сумрака Москвы до Петербурга. Стреляй по жизни, равная судьба, о, даже приблизительно не целься.

Вся жизнь моя -- неловкая стрельба по образам политики и секса. Всё кажется, что снова возвратим бесплодность этих выстрелов бесплатных, как некий приз тебе, Москва, о, тир -- все мельницы, танцоры, дипломаты. Теперь я уезжаю из Москвы, с пустым кафе расплачиваюсь щедро. Так вот оно, подумаете вы, бесславие в одёже разобщенья. А впрочем, не подумаете. Зачем кружил вам облик мой случайный? Но одиноких странствований свет тем легче, чем их логика печальней. Живи, живи, и делайся другим, и, слабые дома сооружая, живи, по временам переезжая, и скупо дорожи недорогим.

Художник Он верил в свой череп. Череп, Оказывается, был крепок. Он думал, Что дальше --. Он спасся от самоубийства Скверными папиросами. И это было искусство. А после, в дорожной пыли Его Чумаки сивоусые Как надо похоронили. Молитвы над ним не читались, Так, Забросали глиной Но на земле остались Иуды и Магдалины! А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра.

Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди. Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути. Гордину Все это было. Все это нас палило. Все это лило, било, вздергивало и мотало, и отнимало силы, и волокло в могилу, и втаскивало на пьедесталы, а потом низвергало, а потом -- забывало, а потом вызывало на поиски разных истин, чтоб начисто заблудиться в жидких кустах амбиций, в дикой грязи простраций, ассоциаций, концепций и -- просто среди эмоций.

Но мы научились драться и научились греться у спрятавшегося солнца и до земли добираться без лоцманов, без лоций, но -- главное -- не повторяться. Нам нравятся складки жира на шее у нашей мамы, а также -- наша квартира, которая маловата для обитателей храма. Нам нравится шорох ситца и грохот протуберанца, и, в общем, планета наша, похожая на новобранца, потеющего на марше. Кривой забор из гнилой фанеры. За кривым забором лежат рядом юристы, торговцы, музыканты, революционеры.

Но сначала платили налоги, уважали пристава, и в этом мире, безвыходно материальном, толковали Талмуд, оставаясь идеалистами. А, возможно, верили слепо. Но учили детей, чтобы были терпимы и стали упорны.

И не сеяли хлеба. Никогда не сеяли хлеба. Просто сами ложились в холодную землю, как зерна. А потом -- их землей засыпали, зажигали свечи, и в день Поминовения голодные старики высокими голосами, задыхаясь от голода, кричали об успокоении.

И они обретали. В виде распада материи. За кривым забором из гнилой фанеры, в четырех километрах от кольца трамвая. Звезды были на месте, когда они просыпались в курятнике на насесте и орали гортанно. Тишина умирала, как безмолвие храма с первым звуком хорала. Оратаи вставали и скотину в орала запрягали, зевая недовольно и сонно. Приближение солнца это всё означало, и оно поднималось над полями, над горами. Петухи отправлялись за жемчужными зернами.

Им не нравилось просо. Петухи зарывались в навозные кучи. Но зерно извлекали и об этом с насеста на рассвете кричали: Об удаче сообщаем собственными голосами. В этом сиплом хрипении за годами, за веками я вижу материю времени, открытую петухами. Пилигримы "Мои мечты и чувства в сотый раз Идут к тебе дорогой пилигримов" В. Шекспир Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. И, значит, остались только иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность -- богам.

Бренность -- удел быков Богово станет нам Сумерками богов. И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад Еще не раз нас распнут И скажут потом: И мы завоем от ран. У каждого свой храм. И каждому свой гроб. Будь одинок, как перст!. Словно быкам -- хлыст, вечен богам крест. Камни на земле Эти стихи о том, как лежат на земле камни, простые камни, половина которых не видит солнца, простые камни серого цвета, простые камни,-- камни без эпитафий.

Камни, принимающие нашу поступь, 1 белые под солнцем, а ночью камни подобны крупным глазам рыбы, камни, перемалывающие нашу поступь,-- вечные жернова вечного хлеба. Камни, принимающие нашу поступь, словно черная вода -- серые камни, камни, украшающие шею самоубийцы, драгоценные камни, отшлифованные благоразумием.

Камни, на которых напишут: Камни, которыми однажды вымостят дорогу. Камни, из которых построят тюрьмы, или камни, которые останутся неподвижны, словно камни, не вызывающие ассоциаций. Так лежат на земле камни, простые камни, напоминающие затылки, простые камни,-- камни без эпитафий. Через два года высохнут акации, упадут акции, поднимутся налоги. Через два года увеличится радиация. Через два года истреплются костюмы, перемелем истины, переменим моды. Через два года износятся юноши. Через два года поломаю шею, поломаю руки, разобью морду.

Через два года мы с тобой поженимся. Но лучше поклоняться данности с глубокими ее могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Лучше поклоняться данности с короткими ее дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами. Лучше поклонятся данности с убогими ее мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами хотя и не особо чистымиудерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице.

Определение поэзии памяти Федерико Гарсия Лорки Существует своего рода легенда, что перед расстрелом он увидел, как над головами солдат поднимается солнце. И тогда он произнес: Запоминать пейзажи за окнами в комнатах женщин, за окнами в квартирах родственников, за окнами в кабинетах сотрудников. Запоминать пейзажи за могилами единоверцев. Запоминать, как медленно опускается снег, когда нас призывают к любви.

Запоминать небо, лежащее на мокром асфальте, когда напоминают о любви к ближнему. Запоминать, как сползающие по стеклу мутные потоки дождя искажают пропорции зданий, когда нам объясняют, что мы должны делать.

Запоминать, как над бесприютной землею простирает последние прямые руки крест. Лунной ночью запоминать длинную тень, отброшенную деревом или человеком. Лунной ночью запоминать тяжелые речные волны, блестящие, словно складки поношенных брюк. А на рассвете запоминать белую дорогу, с которой сворачивают конвоиры, запоминать, как восходит солнце над чужими затылками конвоиров.

Стихи об испанце Мигуэле Сервете, еретике, сожженном кальвинистами Истинные случаи иногда становятся притчами. Ты счел бы все это, вероятно, лишним. Вероятно, сейчас ты испытываешь безразличие. Ибо не обращал свой взор к небу. Земля -- она была ему ближе. И он изучал в Сарагоссе право Человека и кровообращение Человека -- в Париже.

Он никогда не созерцал Бога ни в себе, ни в небе, ни на иконе, потому что не отрывал взгляда от человека и дороги. Потому что всю жизнь уходил от погони. Сын века -- он уходил от своего века, заворачиваясь в плащ от соглядатаев, голода и снега.

Он, изучавший потребность и возможность человека, Человек, изучавший Человека для Человека. Он так и не обратил свой взор к небу, потому что в году, в Женеве, он сгорел между двумя полюсами века: В этом полузабытом сержантами тупике Вселенной со спартански жесткого эмпээсовского ложа я видел только одну планету: Голубые вологодские Саваофы, вздыхая, шарили по моим карманам.

Потом, уходя, презрительно матерились: Это были славные ночи на Савеловском вокзале, ночи, достойные голоса Гомера. Ночи, когда после длительных скитаний разнообразные мысли назначали встречу у длинной колонны Прямой Кишки на широкой площади Желудка. Но этой ночью другой займет мое место. Сегодня ночью я не буду спать на Савеловском вокзале. Сегодня ночью я не буду угадывать собственную судьбу по угловатой планете.

Этой ночью я не буду придумывать белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен До свиданья, Борис Абрамыч. Борис Абрамыч -- Слуцкий. Книга "Пришлите мне книгу со счастливым концом Честняга-блондин расправляется с подлецом. Крестьянин смотрит на деревья и запирает хлев на последней странице книги со счастливым концом.

Упоминавшиеся созвездия капают в тишину, в закрытые окна, на смежающиеся ресницы. В первой главе деревья молча приникли к окну, и в уснувших больницах больные кричат, как птицы. Иногда романы заканчиваются днем.

Ученый открывает окно, закономерность открыв, тот путешественник скрывается за холмом, остальные герои встречаются в обеденный перерыв. Экономика стабилизируется, социолог отбрасывает сомнения.

У элегантных баров блестят скромные машины. Каждая женщина может рассчитывать на мужчину. Блондины излагают разницу между добром и злом. Все деревья -- в полдень -- укрывают крестьянина тенью. Все самолеты благополучно возвращаются на аэродром. Все капитаны отчетливо видят землю. У подлеца, естественно, ничего не вышло. Если в первой главе кто-то продолжает орать, то в тридцатой это, разумеется же, не слышно.

Сексуальная одержимость и социальный оптимизм, хорошие эпиграфы из вилланделей, сонетов, канцон, полудетективный сюжет, именуемый -- жизнь. Пришлите мне эту книгу со счастливым концом! Элегия Издержки духа -- выкрики ума и логика, -- вы равно хороши, когда опять белесая зима бредет в полях безмолвнее души.

О чем тогда я думаю один, зачем гляжу ей пристально вослед. На этот раз декабрь предвосхитил ее февральских оттепелей свет. Какие предстоят нам холода. Но, обогреты давностями, мы не помним, как нисходят города на тягостные выдохи зимы.

Безумные и злобные поля! Безумна и безмерна тишина. То не покой, то темная земля об облике ином напоминает. Какой-то ужас в этой белизне. И вижу я, что жизнь идет как вызов бесславию, упавшему извне на эту неосознанную близость. Каких ты птиц себе изобретаешь, кому их даришь или продаешь, и в современных гнездах обитаешь, и современным голосом поешь?

Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета?

Покуда снег, как из небытия, кружит по незатейливым карнизам, рисуй о смерти, улица моя, а ты, о птица, вскрикивай о жизни. Вот я иду, а где-то ты летишь, уже не слыша сетований наших, вот я живу, а где-то ты кричишь и крыльями взволнованными машешь. В моих глазах пошли круги, и я заснул. Проснулся я, и нет второй. Проснулся я, и нету ног, бежит на грудь слеза. Проснулся я, а я исчез, совсем исчез -- и вот в свою постель смотрю с небес: Проснулся я, а я -- в раю, при мне -- душа одна.

И я из тучки вниз смотрю, а там давно война. Глаголы Меня окружают молчаливые глаголы, похожие на чужие головы глаголы, голодные глаголы, голые глаголы, главные глаголы, глухие глаголы. Глаголы, которые живут в подвалах, говорят -- в подвалах, рождаются -- в подвалах под несколькими этажами всеобщего оптимизма.

Каждое утро они идут на работу, раствор мешают и камни таскают, но, возводя город, возводят не город, а собственному одиночеству памятник воздвигают. И уходя, как уходят в чужую память, мерно ступая от слова к слову, всеми своими тремя временами глаголы однажды восходят на Голгофу. И небо над ними как птица над погостом, и, словно стоя перед запертой дверью, некто стучит, забивая гвозди в прошедшее, в настоящее, в будущее время. Никто не придет, и никто не снимет.

Стук молотка вечным ритмом станет. Земли гипербол лежит под ними, как небо метафор плывет над нами! Лети отсюда, белый мотылек.

Я жизнь тебе оставил. Это почесть и знак того, что путь твой недалек. Еще я сам дохну тебе вослед. Несись быстрей над голыми садами. Будь осторожен там, над проводами. Что ж, я тебе препоручил не весть, а некую настойчивую грезу; должно быть, ты одно из тех существ, мелькавших на полях метемпсихоза. Смотри ж, не попади под колесо и птиц минуй движением обманным. И нарисуй пред ней мое лицо в пустом кафе. И в воздухе туманном. Рутштейну Как вагоны раскачиваются, направо и налево, как кинолента рассвета раскручивается неторопливо, как пригородные трамваи возникают из-за деревьев в горизонтальном пейзаже предместия и залива,-- я все это видел, я посейчас все это вижу: Ты плыви, мой трамвай, ты кораблик, кораблик утлый, никогда да не будет с тобою кораблекрушенья.

Пассажиры твои -- обобщённые образы утра в современной песенке общественных отношений. Ты раскачивай фонарики угнетенья в бесконечное утро и короткие жизни, к озаренной патрицианскими светильниками метрополитена реальной улыбке человеческого автоматизма. Увози их маленьких, их неправедных, их справедливых. Пусть останутся краски лишь коричневая да голубая.

Соскочить с трамвая и бежать к заливу, бежать к заливу, в горизонтальном пейзаже падая, утопая. Сад О, как ты пуст и нем! В осенней полумгле сколь призрачно царит прозрачность сада, Где листья приближаются к земле великим тяготением распада. О, как ты нем! Ужель твоя судьба в моей судьбе угадывает вызов, и гул плодов, покинувших тебя, как гул колоколов, тебе не близок? Даруй моим словам стволов круженье, истины круженье, где я бреду к изогнутым ветвям в паденье листьев, в сумрак вожделенья.

О, как дожить до будущей весны твоим стволам, душе моей печальной, когда плоды твои унесены, и только пустота твоя реальна. Пускай когда-нибудь меня влекут громадные вагоны.

Мой дольний путь и твой высокий путь -- теперь они тождественно огромны. Храни в себе молчание рассвета, великий сад, роняющий года на горькую идиллию поэта. Как будто чей-то след, давно знакомый, ты видишь на снегу в стране сонливой, как будто под тобой не брег искомый, а прежняя земля любви крикливой. Как будто я себя и всех забуду, и ты уже ушла, простилась даже, как будто ты ушла совсем отсюда, как будто умерла вдали от пляжа.

Ты вдруг вошла навек в электропоезд, увидела на миг закат и крыши, а я еще стою в воде по пояс и дальний гром колес прекрасный слышу.

Тебя здесь больше. Забвенья свет в страну тоски и боли слетает вновь на золотую тризну, прекрасный свет над незнакомой жизнью. Все так же фонари во мгле белеют, все тот же теплоход в заливе стынет, кружится новый снег, и козы блеют, как будто эта жизнь тебя не минет. Тебя здесь больше нет, не будет боле, пора и мне из этих мест в дорогу. И нет тоски и боли, тебя здесь больше нет -- и слава Богу. Пусть подведут коня -- и ногу в стремя, все та же предо мной златая Стрельна, как будто вновь залив во мгле белеет, и вьется новый снег, и козы блеют.

Как будто бы зимой в деревне царской является мне тень любви напрасной, и жизнь опять бежит во мгле январской замерзшею волной на брег прекрасный. И мы опять играем временами в больших амфитеатрах одиночеств, и те же фонари горят над нами, как восклицательные знаки ночи.

Живем прошедшим, словно настоящим, на будущее время не похожим, опять не спим и забываем спящих, и так же дело делаем все то. Храни, о юмор, юношей веселых в сплошных круговоротах тьмы и света великими для славы и позора и добрыми -- для суетности века. И с высот Олимпийских, недоступных для галки, там, на склонах альпийских, где желтеют фиалки, -- хоть глаза ее зорки и простор не тревожит, -- видит птичка пригорки, но понять их не.

Между сосен на кручах птица с криком кружится и, замешкавшись в тучах, вновь в отчизну стремится. Помнят только вершины да цветущие маки, что на Монте-Кассино это были поляки. При полусвете фонарей, при полумраке озарений не узнавать учителей. Так что-то движется меж нами, живет, живет, отговорив, и, побеждая временами, зовет любовников.

И вся-то жизнь -- биенье сердца, и говор фраз, да плеск вины, и ночь над лодочкою секса по светлой речке тишины. Простимся, позднее творенье моих навязчивых щедрот, побед унылое паренье и утлой нежности полет. О Господи, что движет миром, пока мы слабо говорим, что движет образом немилым и дышит обликом моим. Затем, чтоб с темного газона от унизительных утрат сметать межвременные зерна на победительный асфальт. О, все приходит понемногу и говорит -- живи, живи.

Кружи, кружи передо мною безумным навыком любви. Свети на горестный посев, фонарь сегодняшней печали, и пожимай во тьме плечами и сокрушайся обо.

В несчастливом кружении событий изменчивую прелесть нахожу в смешеньи незначительных наитий. Воскресный свет все менее манит бежать ежевечерних откровений, покуда утомительно шумит на улицах мой век полувоенный. Все кажется не та, не та толпа, и тягостны поклоны. О, время, послужи, как пустота, часам, идущим в доме Апполона. А мир живет, как старый однодум, и снова что-то страшное бормочет, покуда мы приравниваем ум к пределам и деяниям на ощупь.

Как мало на земле я проживу, все занятый невечными делами, и полдни зимние столпятся над столами, как будто я их сызнова зову. Но что-нибудь останется во мне -- в живущем или мертвом человеке -- и вырвется из мира и извне расстанется, свободное навеки.

Галантность провожатых, у светлых лестниц к зеркалам прижатых, и лавровый заснеженный венец. О память, смотри, как улица пуста, один асфальт под каблуками, наклон Литейного моста. И в этом ровном полусвете смешенья равных непогод не дай нам Бог кого-то встретить, ужасен будет пешеход. И с криком сдавленным обратно ты сразу бросишься, вослед его шаги и крик в парадном, дома стоят, парадных нет, да город этот ли?

Не этот, здесь не поймают, не убьют, сойдут с ума, сведут к поэту, тепло, предательство, приют. Глава 2 Полуапрель и полуслякоть, 1 любви, любви полупитья, и одинокость, одинакость над полуправдой бытия, что ж, переменим, переедем, переживем, полудыша, о, никогда ни тем, ни этим не примиренная душа, и все, что менее тоскливо, напоминает желтый лед, и небо Финского залива на невский пригород плывет. Глава 3 Ничто не стоит сожалений, люби, люби, а все одно, -- знакомств, любви и поражений нам переставить не дано.

Ступать обратно сквозь черно-белые дворы, где на железные ограды ложатся легкие стволы и жизнь проходит в переулках, как обедневшая семья. Летит на цинковые урны и липнет снег небытия. Войди в подъезд неосвещенный и вытри слезы и опять смотри, смотри, как возмущенный Борей все гонит воды вспять. Вот ряд оконный, фонарь, парадное, уют, любовь и смерть, слова знакомых, и где-то здесь тебе приют.

Гость поэма Глава 1 Друзья мои, ко мне на этот. Вот улица с осенними дворцами, но не асфальт, покрытая торцами, друзья мои, вот улица для. Здесь бедные любовники, легки, под вечер в парикмахерских толпятся, и сигареты белые дымятся, и белые дрожат воротники. Вот книжный магазин, но небогат любовью, путешествием, стихами, и на балконах звякают стаканы, и занавеси тихо шелестят.

"Слово о полку Игореве" и древнерусская литературная традиция // Древнерусская литература

Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух, вот возгласы и платьев шум нарядный, как эти звуки родины приятны и коротко желание услуг. Все жизнь не та, все, кажется, на сердце лежит иной, несовременный груз, и все волнует маленькую грудь в малиновой рубашке фарисейства. Стихи мои -- добрей. Скорей от этой ругани подстрочной. Вот фонари, под вывеской молочной коричневые крылышки дверей. Вот улица, вот улица, не редкость -- одним концом в коричневую мглу, и рядом детство плачет на углу, а мимо все проносится троллейбус.

Когда-нибудь, со временем, пойму, что тоньше, поучительнее даже, что проще и значительней пейзажа не скажет время сердцу моему. Но до сих пор обильностью врагов меня портрет все более заботит. И вот теперь по улице проходит шагами быстрыми любовь. Не мне спешить, не мне бежать вослед и на дорогу сталкивать другого, и жить не. Но возглас ранних лет опять летит.

Вы сами видите -- он крыльями разводит. Ко мне приходит гость, из будущего времени приходит. Глава 2 Теперь покурим белых сигарет, друзья мои, и пиджаки наденем, и комнату на семь частей поделим, и каждому достанется портрет. Друзья, уместно ль заметить вам, вы знаете, друзья, приятеля теперь имею я Из переездов всегда.

Родители, семья, а дым отечественный запах не меняет. Приятель чем-то вас напоминает Друзья мои, вот комната. Здесь -- будто без прикрас, здесь -- прошлым днем и нынешним театром, но завтрашний мой день не.

О, завтра, друзья мои, вот комната для. Вот комната любви, диван, балкон, и вот мой стол -- вот комната искусства. А по торцам грузовики трясутся вдоль вывесок и розовых погон пехотного училища. Приятель идет ко мне по улице. Вот комната, не знавшая детей, вот комната родительских кроватей. А что о ней сказать? Не чувствую ее, не чувствую, могу лишь перечислить.

Здесь очень чисто, все это мать, старания. Вы знаете, ко мне Ах, не о том, о комнате с приятелем, с которым А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался. Друзья мои, вот улица и дверь в мой красный дом, вот шорох листьев мелких на площади, где дерево и церковь для тех, кто верит Господу. Друзья мои, вы знаете, дела, друзья мои, вы ставите стаканы, друзья мои, вы знаете -- пора, друзья мои с недолгими стихами.

Друзья мои, вы знаете, как странно Друзья мои, ваш путь обратно прост. Друзья мои, вот гасятся рекламы. Вы знаете, ко мне приходит гость. Глава 3 По улице, по улице, свистя, заглядывая в маленькие окна, и уличные голуби летят и клювами колотятся о стекла. Как шепоты, как шелесты грехов, как занавес, как штора, одинаков, как посвист ножниц, музыка шагов, и улица, как белая бумага. То Гаммельн или снова Петербург, чтоб адресом опять не ошибиться и за углом почувствовать испуг, но за углом висит самоубийца.

Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость. Гость лестницы единственной на свете, гость совершенных дел и маленьких знакомств, гость юности и злобного бессмертья.

Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид -- сих маленьких морей. Единый гость и цели и движенья. Гость памяти моей, поэзии моей, великий Гость побед и униженья.

Я созову друзей пускай они возвеселятся тоже-- веселых победительных гостей и на Тебя до ужаса похожих. Вот вам приятель -- Гость. Вот вам приятель -- ложь. Все та же пара рук. Все та же пара глаз. Не завсегдатай -- Гость, но так на вас похож, и только имя у него -- Отказ. Разводятся мосты, ракеты, киноленты, переломы Он -- менее, чем стих, но -- более, чем проповеди злобы. Чем станет человек, когда его столетие возвысит, когда его возьмет двадцатый век -- век маленькой стрельбы и страшных мыслей?

Он напрягает мозг и новым взглядом комнату обводит К тебе приходит Гость. Баратынского Поэты пушкинской поры, ребята светские, страдальцы, пока старательны пиры, романы русские стандартны летят, как лист календаря, и как стаканы недопиты, как жизни после декабря так одинаково разбиты. Шуми, шуми, Балтийский лед, неси помещиков обратно.

Печален, Господи, их взлет, паденье, кажется, печатно. Календари все липнут к сердцу понемногу, и смерть от родины вдали приходит.

Мурат Насыров - Алина » Скачать минусовку и текст песни

Значит, слава Богу, что ради выкрика в толпе минувших лет, минувшей страсти умолкла песня о себе за треть столетия. Но разве о том заботились, любя, о том пеклись вы, ненавидя? О нет, вы помнили себя и поздно поняли, что выйдет на медальоне новых лет на фоне общего портрета, но звонких уст поныне нет на фотографиях столетья. И та свобода хороша, и той стесненности вы рады! Смотри, как видела душа одни великие утраты. Ну, вот и кончились года, затем и прожитые вами, чтоб наши чувства иногда мы звали вашими словами.

G A D Взрослым так просто, все знают они наперед. H7 Em Em7 F Ну а подросток, пока он еще подрастет, только. Я не возьмусь за плеть. Вот и решил он чистой дорогою белой подковой звенеть. Рубашка из крапивного листа. Em Am Сколько я бродил, сколько колесил. H7 Em Сколько башмаков даром износил. Am Только не встречал тех, кто просто так H7 Em Задарма чинил башмаки бродяг.

Em Am Мне с календарем очень повезло. H7 Em У бродяг всегда, представьте, красное число. G Am Красен солнца диск на закате дня. D7 G H7 Значит выходной, представьте, завтра у. Em E7 Am Я сошью себе рубаху из крапивного листа. Em H7 Em Чтобы тело не потело, не зудело. Где б я не бродил, где б не колесил, Все плащи дождей на плечах носил. Только не встречал по дорогам я, Тех, кто б даром пел лучше соловья. Где поставлю свой дом — не решил.

Только будет он, представьте, вовсе без замка. Будет в доме том полыхать очаг, Только где уж вам представить дверь, да без ключа? Я сошью себе рубаху из крапивного листа. Чтобы тело не потело, не зудело. C Что-то мою пулю долго отливают, что-то мою волю прячут отнимают.

Пуля горяча, пуля горяча. Я спрошу у волка, где ее дорога, я спрошу у черта, иль я недотрога. Догони меня, догони меня, да лицом в траву урони меня, Утоли печаль, приложи печать.

Ждет меня бесчестье, или ждет бессмертье? У твоей калитки на дороге смерти. Указать, Какие именно я не могу, потому как не знаю. Пора мы уходим еще молодые со списком еще не приснившихся снов с последним счастливым сияньем России на фосфорных рифмах последних стихов.

А мы ведь поди вдохновение знали нам жить бы казалось а книгам расти но музы безродные нас доконали и ныне пора нам из мира уйти. И не беда что боимся обидеть своею свободой добрых людей нам просто пора да и лучше не видеть всего что сокрыто от прочих очей. Не видеть всей муки и прелести мира окна в отдаленьи поймавшего луч лунатиков смирных в солдатских мундирах высокого неба внимательных туч. Всего что томит обвивается ранит: Теперь переходим с порога мирского в ту область как хочешь ее назови пустыня ли смерть отрешенье от слова иль может быть проще молчанье любви.

Молчанье далекой дороги тележной где в пене цветов колея не видна молчанье Отчизны любви безнадежной молчанье зарницы молчанье зерна. О том ли что не вечен ни этот нежный цвет ни этот летний вечер ни вяз ни бересклет ни эта юность года ни молодость певца который ждет приплода и вырастит птенца. И слушателям тоже на краткий миг всего дан этот мир погожий и мир в душе его а память только повод к печали только груз черемуховый холод неведомая грусть. Везде так грустно жизнь везде темна но знаю есть прекрасная страна там пальмы синь поет страна Фарландия и не грусти не лей напрасных слез и не печалься что взорвали мост в Фарландии произойдет свидание.

Пальмы качаются пальмы качаются да-да-да Здесь все в бесчувствии не ворочусь сюда никогда пальмы для птах приют влагу ведь пальмы пьют мимм-аммм-ми спим сбросив горести в снах снова кормимся пальмами. Там по ступеням светотеней прямыми крыльями стуча сновала радуга видений и вдоль и поперек луча был очевиден и понятен пространства замкнутого шар сплетенье линий лепет пятен мелькание брачущихся пар.

Я завещаю вам шиповник весь полный света как фонарь июльских бабочек письмовник задворков праздничный словарь едва калитку отворяли в его корзинке сам собой как струны в запертом рояле гудел и звякал разнобой. Однажды она упала длинные-длинные ночи черное-черное горе серебряный колокольчик. Однажды она упала где я проходил мимо я взял ее в свои руки я дал птице имя.

Жаворонок… Теперь у меня есть птица кричу я себе осторожно чтобы никто не услышал я ждал тебя желтый Теперь у меня есть птица кричал я себе осторожно чтобы никто не услышал я ждал тебя желтый Я буду твоим домом я стану твоей крышей я тоже был ранен желтый клетку построил, вышел.

Та птица взлетела утром тонкие руки крылья серебряный колокольчик у птицы осталось имя. А куры, куры там есть? Ах это так печально от нас ушел наш друг и мы теперь ночами глядим на звездный круг о том как приручают забыли мы игру ах это так печально от нас ушел наш друг.

Он ускользнул внезапно как огонек свечи и через год и завтра кричи не докричишь в свои большие замки где льет закат лучи он ускользнул внезапно как огонек свечи. Там на его планете свирепых нет собак и куриц тоже нету а значит мне труба побыть с ним на планете выходит не судьба а на планете этой свирепых нет собак. Там на планете этой конечно взрослых нет и самолетов нету а значит мне конец побыть с ним на планете не выпадает мне а на планете этой конечно взрослых. Мы так теперь скучаем наш друг ушел от нас завесившись молчаньем смотреть бы сорок раз как солнце беспечально свой закрывает глаз ах это так печально наш друг ушел от.

Глядим мы каждой ночью на звездные цветы и среди многих прочих и грешных и святых среди тумана клочьев небесной суеты хотим найти мы очень хотя б его следы Мы ищем каждой ночью его звезду во тьме и хочется нам очень его услышать смех прозрачный и непрочный как только он умел мы ищем каждой ночью его звезду во тьме. Мела слепящая метель и те которых мы любили в метель как в память уходили предназначался новый день. От сонных сахарных домов шел запах хвои и печенья год начинался с отреченья от дней что минули.

А мы от памяти устав приставив лесенку как нежность на елку вешали надежды и елка высилась… Метель так заданно мела и торопливая погода метели ветреной в угоду несла грядущие дела. Происходила смена года, происходила смена года. Далекий труден путь и негде отдохнуть в глаза твои взглянуть все забыть и уснуть я снова вдаль гляжу я скоро ухожу ни слова не скажу только песню сложу.

Я собираю вновь обрывки старых снов невысказанных слов несозданных стихов. Он исчез и опять появился вновь ресниц удивительных взмах может просто весь мир отразился в этих светлых прозрачных глазах.

Осознал я свое заблужденье лишь от глаз оторвался твоих это мир весь вокруг отраженье ж того мира что видел я в.

И вновь они из зеркала глядят и их не отличить от глаз моих опять спешу я отвести свой взгляд от сверлящего душу взгляда. Но в чьи глаза скажите мне смотреть ищу их и нигде не нахожу и сам себе я снова буду петь и я опять в глаза свои гляжу.

Он грезил о светлых далеких годах когда он был юн и красив он думал о добрых хороших друзьях о тьме и тоске позабыв. И сколько веков пролетело с тех пор наверное сам он не знал но снова и снова во сне разговор с друзьями старик продолжал. И снова о помощи их он просил он знал сочтены его дни но верил что выжить хватило бы сил когда б были рядом.

Внезапно проснувшись глаза он открыл услышал как скрипнула дверь и радостный трепет его охватил друзья были рядом теперь И тихо уснул улыбаясь старик как будто забыл как страдал лишь чаек был жутко пронзительным крик да ветер скрипел и стонал. А время бежит пролетают века меняя обличье земли но вечно хранить будет сон старика лишь ветер и чайки вдали.

Лай-лай… От ветра стужи и огня его надежно спрятал я он вновь обрадует меня и прочь уйдет печаль. Ла-лай… И так понятно отчего его я бережно хранил ведь драгоценней ничего никто мне в жизни не дарил. Ла-лай… Я правда все отдать готов за твой подарок дорогой за несколько хороших слов когда-то сказанных. Как часто ошибался я и сколько долгих лет увы дорога шла моя на тусклый ложный свет.

То солнце мне глаза слепит то долгие века мой небосклон надежно скрыв нависли облака Но что грустить и горевать ведь жизнь идет вперед и все же верю я опять звезда моя взойдет. Лай-ла… Вела вперед дорога моя я шел на свет вдали и в тоже время поверженный я лежал в дорожной пыли.

Лай-ла… Затем я встретил старых друзей был короток наш разговор я стал гораздо мрачней и грустней и тише с недавних пор. Лай-ла… Как странно другим совершенно я стал и дни как столетья прошли я понял все помнят того кто лежал повержен в дорожной пыли. Лай-ла… И глядя вокруг осознал я тогда что зря я боролся с собой и грустно и тихо поплелся туда где шел мой проигранный бой.

Вернуться туда невозможно и рассказать нельзя как был переполнен блаженством этот райский сад камень лежит у жасмина под этим камнем клад белый-белый день белый-белый день. Выпало лето холодной иголкой из онемелой руки тишины и запропало в потемках за полкой за штукатуркой мышиной стены.

Если считаться начну я не вправе даже на этот пожар за окном верно еще рассыпается гравий под осторожным ее каблуком. Там в заоконном тревожном покое вне моего бытия и жилья в желтом и синем красном на что ей память моя что ей память .